Катя. Этого мало.
Сухов. Дитя, что вы понимаете в этом? Я вас люблю, а меня вы полюбите.
Катя (говорит задумчиво). А если никогда не полюблю?
Сухов. Что ж, сердцу не закажешь! Не полюбите, тогда я силою держать вас около не стану. Вы свободны.
В голосе Сухова звучит заносчивая самоуверенность.
Катя (усмехается невесело, смотрит, любуясь, на браслет с какою-то задумчивою грустью, кладет его на стол, оставив футляр открытым, и говорит невесело). Какая же это будет свобода, если я буду вашею женою? Вот, уже и наручник вы для меня принесли, — цепь золотая, осыпанная драгоценными, сверкающими камнями, но все же цепь.
Сухов. Такую цепь нетрудно разорвать. Время теремов миновало. Если бы вам вздумалось вернуть себе свободу, я не сделаю вам никаких затруднений, поверьте мне. Я смиренно прошу от вас теперь только того, что вы можете мне дать сейчас: вашей руки. А ваше сердце я сам завоюю, и в этом уж моя ответственность, если все старания мои окажутся неудачными.
И опять тот же заносчиво-самоуверенный и легкий тон, граничащий с тоном легкой шутки.
Катя (смотрит мечтательно перед собою, в милые дали былого, и говорит тихо). Земля моя родная, милая, — мать земля сырая, тропинки, — по которым я босоногая ходила, — невинные полевые цветочки, — портреты дедов и певучий рояль, — и старички мои усталые… (Вздыхает глубоко и, как разбуженная от милого сна, обращается опять к Сухову). Так вот, как только я захочу от вас уйти, вы меня отпустите, да? Обещаете?
Сухов. Обещаю. Самое торжественное обещание даю.