Поле зрения Логина вдруг сузилось: видел только бледное лицо, синие губы, оловянные глаза, — все это где-то далеко, но поразительно отчетливо. Чувствовал в груди какое-то, словно радостное, стеснение; что-то властное и торжествующее толкало вперед. Бледное лицо, которое приковало к себе его глаза, приближалось с удивительною быстротою, и так же быстро суживалось поле зрения: вот в нем остались только оловянные глаза, — и вдруг эти глаза беспомощно и робко забегали, замигали, заслезились, шмыгнули куда-то в сторону.
Логин очнулся. Мещане раздвинулись. Уходил, не оглядываясь. Мещане глядели за ним.
Один из толпы сказал:
— Ежели слово знает, так его не возьмешь.
— Нет, — возразил другой, — коли наотмашь сдействуешь, так оно того, и не заикнется.
— Наотмашь, это верно, — подтвердил буян с оловянными глазами.
Жгучее любопытство мешало Логину идти домой. Ходил по улицам, смотрел, слушал. Незаметная для него самого злая улыбка иногда выползала на его губы, медленная, печальная. Горожане, которые видели эту улыбку и слышали короткий смех, вырывавшийся порою из его груди, смотрели на него со злобою.
Долго ходил и стал собирать впечатления.
«Дикие, злобные лица! — думал он. — За что? Нет, вздор, это — иллюзия. Я просто пьян, и все тут».
На одной улице встретил директоров, Павликовского и Моховикова. Стояли на деревянных мостках, поддерживали друг друга под руку, слегка покачивались, смотрели на яркую звезду. Моховиков обратился к Логину: