— Их выдумают!
— Нет, этого не может быть. Будущее принадлежит любви.
— Вы, кажется, думаете, что и вера, и надежда мешают любви? — спросил Логин.
— Да, я так думаю. Мне кажется вот что: надежда — такая беспокойная, эгоистичная, при ней и вере, и любви тесно. Вера слишком точна, — при ней и надежда тает, и любовь смиряется заповедями и догматами. Надеются ведь только тогда, если может быть и так и этак, а тут все ясно, как в сказке: пойдешь направо — коня потеряешь, налево — головы не сносишь, вот и выбирай добро или зло. На что тут надеяться? И любить можно только свободно, а не по заповедям. А потом любовь будет людям как воздух.
— И земной рай устроит? — насмешливо спросил Логин.
— Не знаю. Может быть, она будет жестокая. Она будет принята миром, которому не на что надеяться, не во что верить.
Логин слушал рассеянно. Чувственная раздраженность опять томила его, и смущала близость голых плеч и рук, полуоткрытой груди, дразнили мелькающие из-под короткого сарафана слегка загорелые икры легко идущих по дорожной пыли ног; загоралось желание обнажить это стройное тело, благоухающее зноем амбры и розы, и овладеть им. Сказал томным голосом:
— Любовь — невозможность. Она — мэон, атрибут Бога, создавшего мир и почившего навеки. Наша любовь — только самолюбие, только стремление расширить свое «я», — неосуществимое стремление.
— А вы его испытывали?
— Жажду его! — тоскливо воскликнул Логин. — Ах, Анна Максимовна, скажите, вы верите в эту будущую любовь?