Он понимал, на что ропщет этот унылый пешеход, бредущий по большой дороге в осеннюю слякоть, с клюкою в дрожащих руках, с котомкой на понурой спине.
Он понимал, на что жалуется морозным треском сучьев занесенный снегом лес, тоскующий в зимнем затишье, и про что каркает медленный ворон на поседелом дубе, и о чем грустит суетливая белка над опустелым дуплом.
Он понимал, о чем на тоскливом осеннем ветре плачут нищие старухи, дряхлые, бесприютные, которые в ветхих лохмотьях дрожат на тесном кладбище, среди шатких крестов и безнадежно черных могил.
Самозабвение и томительная грусть!
XV
Мама замечала, что Володя продолжает шалить. За обедом она сказала:
— Хоть бы ты, Володя, другим чем заинтересовался.
— Да чем?
— Почитал бы.
— Да, начнешь читать, а самого так и тянет делать тени.