— И заметили вы, — говорила мама измученным неискренним голосом, — с какой злостью он просил прощенья?
— И в кого он у вас такой недобрый? — спрашивала кузина.
— Нервы, — сердито проворчал отец, — мальчишку ведут, как девочку, он и изнервничался.
— Ах, каше там нервы, — грубым, громким голосом заговорила вдруг тетя, — просто вы набаловали мальчика. Надо строже.
— Как еще строже, — недовольным голосом отвечал отец, — бить его, что ли?
— Конечно, не мешало бы тебе его иногда высечь, очень бы это для него было полезно.
— Это нельзя, — решительно и с досадою сказал отец, не потому, что он так думал, а потому, что считал такой разговор с дамами неприличным, и стеснялся при них таких грубых слов.
— Отчего это нельзя? — с неудовольствием возражала тетя, — не беспокойся, не растреплется.
— Ах, я, право, не понимаю таких разговоров, — раздражительно сказал отец, и сейчас же переменил тон, и заговорил о другом, чтобы прекратить этот неприятный для него разговор — да, я чуть было не забыл, сегодня я у Леонида Павловича…
Сережа поспешно, стараясь не зашуметь, отошел от двери. Он пошел в сад. Когда он проходил мимо кухни, он услышал, как там Варвара со смехом говорила кухарке: