Отец смотрел на него, легонько улыбаясь, но мысли его были почему-то нерадостны.
Здоровый и веселый мальчик, Саша иногда казался недолговечным, — не жилец на белом свете, как говорят в народе. Что-то темное и вечно нерадостное в Сашиных глазах наводило иногда отца на грустные мысли. И когда он смотрел печально вдаль, перед ним возникала иногда в воображении, рядом с жениной могилой, другая, свежая насыпь.
II
За день Саша набегался, наигрался. Пришел вечер. Заря играла на небе и, утомленная, радостно умирала. Саша сидел на скамеечке в своем саду, усталый, смотрел на румяные заревые улыбки, на струйки, целовавшие речной берег, на синие кисти мышиного горошка, прижавшегося к забору, — и припоминал утро и свое торжество. Ему и не трудно было отличиться, — совсем почти без труда все давалось, и времени мало уходило на приготовление уроков, так что Саша успел за свою короткую пока жизнь, и кроме учебников, прочитать много всяких книжек.
На похвальном листе надпись: «За отличные успехи и благонравие». Странное слово — благонравие.
«Значит, — думал Саша, — у меня благой, добрый нрав, то есть я — хороший мальчик».
Саша улыбался, но ему стало стыдно и неловко, что он признан благонравным.
А вдруг бы давали похвальные листы за честность, за доброту!
Нельзя. Честность бескорыстна. Если за добро — награда, то уж что это за добро.
А как же рай? Ведь это — награда. В раю будет приятно. А грешников праведники не пожалеют? Но ведь грешники завоют в огне. Только знать это, — и можно ли блаженствовать?