Но тоскливое беспокойство все сильнее томило его, — и он шалил все больше, словно нарочно, с какою-то ему самому не вполне ясною целью. Может быть, хотелось довести отца до того, чтобы рассердился и выразил свой гнев в чем-нибудь сильном, страшном, невыносимом. Но отец только хмурился да побранивал Сашу полусердито, полунасмешливо.
Иногда Лепестинья усовещивала Сашу. Она говорила:
— Смотри, отбойный, — отец терпит, терпит, да как рассердится, да так-то больно выстегает.
— А и пусть, — спокойно отвечал Саша.
— То-то вот, — говорила Лепестинья, — а станет стегать, завопишь истошным голосом.
— Ну так что ж? — спрашивал Саша.
— Да ничего, егозенок, — покричишь, да такой же будешь. Ты у отца единец, то-то он тебя и балует. А ты все же свою совесть знай. На-тко поди-тко, ни стыда, ни страха.
— Что ж мне делать? — спрашивал Саша и смутно надеялся, что услышит какое-нибудь решающее и мудрое слово.
А Лепестинья говорила:
— Молись: избави нас от лукавого. А то что хорошего: отец молиться не умеет, да и тебя не выучил. Учены очень стали. Отцу книги читаешь, да не те, слышь.