Бледная и некрасивая девочка подняла глаза от книги и смотрела на Митю спокойно и кротко. Митя рассматривал ее и дивился. Она была вся так тонка и бледна, что в полумгле, за светом, падавшим на книгу, казалась почти бестелесною. Тонкие косточки спереди на шее выдавались под кожей: девочка была в сарафане и рубашке, открывавшей руки и плечи. Сарафан — ситцевый, бледно-зеленый с крапинками, полинялый, уже короткий для девочки. Руки и ноги желтоватые, словно вылепленные из воска. Щеки у девочки были худые, рот большой, глаза серые. Волосы светлые, гладкие, в косичке; косичка тонкая, до пояса. Девочка сидела спокойная, тихо дыша, — почти не дыша, — как не живая, — но милая. И сердце Митино влеклось к ней.
— Садись, мальчик, отдохни; ты, я вижу, притомился, — сказала она явственно-тихо и неторопливо и отложила книгу.
Митя сел на балку, близ девочки. Все ему было здесь странно, — и от того, что близка крыша, представлялось, что они все сидят необычайно высоко.
— Ты откуда такой взялся? — спросила старуха.
— Да я гулял, — рассказал Митя, — а наш учитель увидел, — я в городском учусь, — так я от него убежал, да сюда и попал, — а то бы он пристал отчитывать.
— Шалунишка, — молвила старуха.
Она продолжала вязать и сидела спокойная, словно дремала или уж устала очень. Лицо у нее было неподвижное, темное, морщинистое. Обе говорили тихо, — как будто издали доносились их голоса.
— Пусть отдохнет, что нам, — сказала девочка. — Меня Дуней звать, а тебя?
— Митя. А фамилия — Дармостук.
— Дармостук, — повторила девочка и не улыбнулась. — А мы Власовы.