Утренние улицы, и дома, и камни, и мглистые дали, — все дремало. Казалось, что все эти предметы хотят стряхнуть с себя дремоту и не могут, и что-то их клонит книзу. Только дым да облака, дремля и пробуждаясь, подымались высоко.
Среди колесного треска и смутного людского говора иногда слышался вдруг Раечкин голос, — прозвучит и смолкнет. Раечкино дыхание иногда проносилось близко к Мите, как легкий утренний ветер. Сама Раечка припоминалась, прекрасная и светлая. Туманный и легкий Раечкин образ носился в неярких солнечных лучах, в лиловом утреннем озарении…
Митя вбежал на чердак так поспешно, что ударился головой о стропила. Боль заставила его побледнеть. Но он улыбнулся и подошел к Власовым.
Дуня у окна заплетала русые волосы в крутую косичку. Как и вчера, Дуня и мать сидели одна против другой. Мать вязала, и спицы жужжали в ее быстрых руках. Она посмотрела на Митю внимательно и сказала:
— Заявился, друг вчерашний, ни свет ни заря.
— Тут надо осторожнее, Митя, — сказала Дуня. — В школу идешь? Присядь, отдохни, коли есть время.
— Хоромы у нас, — бормотала старуха, — с непривычки-то и мы головами стукались.
Солнечные лучи сбоку падали в окно. Пыльный столб светился на солнце. На пылинках мелькали радужные блестки. В углах было сумрачно. Митя сидел на балке и смотрел на прекрасные, тонкие Дунины руки. Ее лицо казалось утомленным, и серые глаза глядели как бы нехотя. Она говорила тихо и неторопливо, — Митя слушал, радуясь ее голосу и забывая ее слова. Вдруг старуха сказала:
— Что, друг сердечный, таракан запечный, не пора ли в школу?
Митя покраснел и пробормотал: