Бедно одетый старик с грубыми руками остановился на перекрестке, — прижался к забору и пропустил даму с мальчиком. Старик смотрел на мальчика тусклыми глазами и тупо усмехался. Неясные, медленные мысли ползли в его лысой голове.
— Барчонок, — думал он, — дите малое. Ишь ведь как заливается! Дите, а барское дите, — поди ж ты!
Он не понимал чего-то, что-то было ему странно.
Дитя, — детей за вихор треплют? Игра — баловство, поди? Ребята, известно, баловники.
А мать — ничего, не унимает, не кричит, не грозит. Нарядная да светлая. Чего ей? живут, видно, в тепле да в холе.
Вот когда он, старик, был мальчишкой, — то-то по-собачьи жилось! Не сладко и теперь, — да хоть не бьют и все-таки сыт. А тогда — голод, холод, потасовки. Такого баловства и не бывало, чтобы обручем, или там другие барские игрушки. Так и вся жизнь прошла — в нищете, заботе, озлоблении. И вспомнить нечего, — ни одной радости.
Улыбаясь на мальчика беззубым ртом, он завидовал. Он думал:
— Вот глупым забавляется.
А зависть томила.
Он пошел на работу, — на фабрику, где работал с детства, где состарился. И весь день думал он о мальчике.