И хорошо было то, что у него не много было неприятных привычек. Или, может быть, он был такой тихий и внимательный, что сам скоро замечал, чего здесь не следует делать.
Приближались великие дни. Сладостное веяние свободы носилось над городами и темными селениями нашей родины. Созрело негодование, и в его бурном дыхании отогрелась нежная надежда, так долго страдавшая под равнодушным и беспощадным снегом.
Гриша пришел вечером к Пусторослеву. Видно было, что он хочет что-то сказать.
— Гриша, что ты? — спросил Пусторослев.
Гриша помолчал. Покраснел.
Так покраснел, как никогда еще не видал у него Пусторослев. Сказал звенящим и решительным голосом:
— Наши завтра пойдут. И я пойду.
Пусторослев испугался.
— Гриша, куда ты пойдешь? Что за глупости! — досадливо крикнул он. — Что тебе там делать, такому маленькому?
Гришины глаза горели и щеки багряно пылали.