Коковкина угощала Передонова, но он отказался. Ему хотелось, чтобы они поскорее кончили пить чай и чтобы ему побыть одному с гимназистом. Выпили чай, перешли в Сашину комнату, а Коковкина не оставляла их и разговаривала без конца. Передонов угрюмо смотрел на Сашу, а тот застенчиво молчал.
«Ничего не выйдет из этого посещения», — досадливо думал Передонов.
Служанка позвала зачем-то Коковкину. Она вышла. Саша тоскливо посмотрел за нею. Его глаза померкли, призакрылись ресницами — и казалось, что эти ресницы, слишком длинные, бросают тень на все его лицо, смуглое и вдруг побледневшее. Ему неловко было при этом угрюмом человеке. Передонов сел рядом с ним, неловко обнял его рукою и, не меняя неподвижного выражения на лице, спросил:
— Что, Сашенька, хорошо ли богу помолился?
Саша стыдливо и испуганно глянул на Передонова, покраснел и промолчал.
— А? что? хорошо? — спрашивал Передонов.
— Хорошо, — сказал, наконец, Саша.
— Ишь ты, румянец какой на щеках, — сказал Передонов, — признавайтесь-ка, ведь вы — девчонка? Шельма, девчонка!
— Нет, не девчонка, — сказал Саша и вдруг, сердясь на себя за свою застенчивость, спросил зазвеневшим голосом: — чем это я похож на девчонку? Это у вас гимназисты такие, придумали дразнить за то, что я дурных слов боюсь; я не привык их говорить, мне ни за что не сказать, да и зачем говорить гадости?
— Маменька накажет? — спросил Передонов.