Слегка согнулся. Руки чуть-чуть загорелые, на колени положил, — и лежат они, дремлют.
Подошла сзади тихохонько девочка, и вдруг засмеялась, звонко так, — на румяном лице смех разливается, и в карих глазах нет ничего иного, кроме того, что на лице. Присела на скамейке рядом с братом, сказала:
— На березку смотрит, сам о Любочке сладко мечтает. Дурак ты, Сережка! У неё — жених.
Сережа смотрел на сестру с выражением неопределенным и смутным, — словно прислушивался к тому, что она говорит, и не совсем понимал её слова. Вздохнул. Протянул тихонько:
— Придумала тоже! Что мне Любка твоя! Очень мне интересно! Приблизительно в три раза красивее самой грациозной из болотных жаб.
С громким смехом отвечала девочка:
— Фу, дурак! Разве о девицах так можно?
Сережа спокойно посмотрел на нее, и сказал:
— Ты, Зинка, ничего не понимаешь, а ругаться научилась. Если ты меня еще раз дураком назовешь, я тебя опять в воду окуну.
Хмурясь полусердито, полупритворно, возразила Зина: