— Вам это не нравится? — спросил он. — Ну что ж, с вашими обширными связями вы этому легко могли бы помешать.
Тон его слов дышал надменною ирониею. Так говорил бы сатана, искушая постящегося в пустыне.
Князь Давидов нахмурился. Черные глаза его засверкали. Он опять спросил:
— Зачем вы все это сделали? И тело злодея, и душа невинного, — зачем все это вам?
Триродов решительно сказал, гневно глядя на гостя:
— Дерзок и труден мой замысел, — но разве я один тосковал от уныния, тосковал до кровавого пота? Разве я один ношу в своем теле двойственную душу? и два соединяю в себе мира? Разве я один измучен кошмарами, тяжелыми, как вселенское бремя. Разве я один в трагические мгновения жизни чувствовал себя одиноким и оставленным?
Гость улыбался странною, грустною, спокойною улыбкою. Триродов продолжал:
— Знайте, что я никогда не буду с вами, не приму ваших утешительных теорий. Вся ваша литературная и проповедническая деятельность в моих глазах — сплошная ошибка. Роковая ошибка. Я не верю ни во что из того, о чем вы так красноречиво говорите, прельщая слабых. Не верю.
Гость молчал.
— Оставьте меня! — решительно сказал Триродов. — Нет чуда. Не было воскресения. Никто не победил смерти. Над косным, безобразным миром восставить единую волю — подвиг, еще не свершенный.