Глава сороковая
Ночь настала. Была она душная, знойная, черная. Дышала близостью бури. Звезды казались слишком крупными и горели жутко на черных безднах высоких, слишком высоких небес. В ясном сиянии луны была напряженная печаль. И луна проливала печаль свою на землю, и резкими тенями дрожала бессильная, недвижная земля. И луна проливала печаль свою на море, и, повинуясь холодному очарованию печали, вздымалася морская зыбь миллионами шумно ропщущих волн. Все чаще и чаще набегали на луну тучи и убегали, и опять струился лунный свет, зелен и настойчиво-печален.
Ортруда стояла у окна вместе в Афрою и смотрела на море. Круглый небольшой зал, где они находились, составлял основание Северной башни. В переднем, выходящем к морю, полукружии его массивной стены были пять высоких и узких окон, — среднее из них самое высокое, боковые меньше и меньше. Они доходили до самого пола, который был сложен из громадных плит. За ними, снаружи, висел над морем узкий полукруглый балкон, обнесенный невысокою каменною балюстрадою. Против среднего окна, в заднем полукружии стены, видна была широкая ниша, завешенная темным сукном; коридор за нею вел в опочивальню королевы. По бокам этой ниши две железные двери; за одною из них — узкая круговая лестница в башенной стене приводила несколькими оборотами на верхнюю площадку башни; за другою — такая же лестница вниз.
Разговаривали и прислушивались к морским голосам. Далекий, глухой из-за закрытых окон шум волн возрастал, словно тосковало о чем-то и томилось беспокойное ночное море. Тихо и печально говорила Ортруда, склонив голову на руку, лежащую на тяжелом, темном переплете оконной рамы:
— Моему Танкреду не нравится мой замок. А я его так люблю! Танкред мечтает о славе, о блестящей жизни, о войне. Обо всем, что мне совсем не нужно, что чуждо и враждебно мне. Или мне не следовало царствовать?
— Ты — лучшая из королев всего мира, милая Ортруда, — сказала Афра.
Видно было по ее лицу, что слова Ортруды как-то странно волнуют ее. Казалось, что она с трудом противится желанию сказать что-то Ортруде. Томительная игра противочувствий сказывалась в напряженном выражении ее черных, как ночь грозовая, глаз, в дрожании ее страстно-алых губ. Ортруда, не оборачивая к ней своего печального лица, продолжала говорить тихо, точно сама с собою:
— Танкреду скучно стало в моей милой Пальме. А я все больше приникаю душою к этому старому дому. Если бы ты знала, Афра, как грустно почувствовать, что души любимых не сливаются в одном желании! Если бы он не был со мною всегда так неизменно-нежен, я подумала бы, что он меня разлюбил.
Афра молчала и смотрела на Ортруду с выражением восторга и страдания, и глаза ее были ревнивы, и гневные слова, которых она не скажет, жгли ее губы.
Говорила Ортруда: