— Он не может и не хочет понять, что земной рай не в прошлом, а в будущем человечества. Нагие отроки и девы будут невинны и простодушны, как первые люди в раю, и нагота их будет целомудренна.
— Рай — сад, насажденный людьми, — тихо сказала королева Ортруда.
Солнце коснулось мглистой черты горизонта. Багровым и унылым стал его догорающий свет и грустные наводил мысли. Королева Ортруда призадумалась. Спросила:
— Афра, а что мы скажем, если в их душах зажжется страстность? И если сладострастие затлеется в их крови?
— Разве это страшно? — сказала Афра. — Я верю в целительные силы природы. Пусть сладострастие и похоть зажгутся, когда придет жестокая, страстная пора. В жестокости истощится сладострастие, суровое станет радостным, и, истощаясь в жестокости, само себя умертвит сладострастие. Разум человечества, вечно ведущий его вперед сквозь мрак и облак дымный к незакатному свету Истины, верховный Разум, которому мы поклоняемся и служим, светозарный и благостный, говорит нам, — и не ложно его слово, — что экстазы пламенные есть и будут для очищений человека.
Опять обрадованная слушала Афру королева Ортруда, и опять милая в ее душе зажглась мечта, и радостная.
— Как прекрасен Астольф! — мечтательно сказала королева Ортруда.
Жестокая! Она и не знала, какою болью сердечною ужалили эти слова Афру, так утешавшую ее в этот мглисто-тихий вечер.
— Ты любишь, Ортруда, этого мальчишку? — спросила Афра.
Голос Афры был сурово-жесток, и ревнивая злость зажглась в ее глазах.