Михаил. Для отживающих отдавать свои лучшие годы, — Катя, милая моя Катя, не ошибаешься ли ты?
Катя. Нет, не только для них. Правда, мне жаль их, и нашего имения жаль, моей земли родной, — но не то, не то! Не это главное.
Михаил. А что же?
Катя. Расточать в серые будни то, что зацветет праздничным цветом? Нет, этого я не хочу. Бегать по грошовым урокам, чтобы кое-как прожить, и из-за этого кое-как учиться, и сделаться заурядным строителем, — к этому тебя тащить? Нет, этого я не хочу.
Михаил. Обо мне ты не думай. Я силен, здоров и настойчив. Я многое могу.
Катя. О тебе не думать? Хорошо, так обо мне подумай. Ты должен вести меня к победе, к жизни свободной, светлой, счастливой, к жизни, которую мы радостно сотворим из грубого материала этого косного бытия, — так радостно, что она вся засияет и заблещет, преображенная нашею волею.
Михаил. Так, милая Катя, так, — не забывай этой нашей задачи.
Катя. К этому празднику должен ты меня вести. Но куда же ты поведешь меня теперь? На чердак на двадцатой линии Васильевского острова или в жалкую конуру где-нибудь в грязном переулке на Песках?
Михаил (смотрит, на Катю с удивлением и укоризненно спрашивает). Что ты говоришь, Катя?
Катя. Милый, я боюсь этой жизни. Я боюсь, что все мечты наши поблекнут под пылью мелких ссор, и смех мой, — помнишь, золотые колокольчики, ты так называл мой смех, — мой легкий смех перевьется, спутается хриплым, простуженным кашлем.