Складневу казалось, что он красив и умен. В этом убеждало его зеркало. Немножко кривое, но все же недурно отражало интеллигентное лицо и пряди темно-русых волос на чрезвычайно умном лбу.
Его приятель, чиновник контрольной палаты, Никодим Матвеевич Сетьюловский говаривал ему басом:
— Ты, Колюхан, человек головной, мозговик, лоб-человек. Я люб-человек, наш управляющий лов-человек, а ты, брат Колюхан, лоб-человек.
Складнев поправлял очки, смотрел самодовольно и говорил:
— Ума в себе я не отрицаю. Ложною скромностью не заражен и против очевидности спорить не стану, — не нахожу нужным. Но в определении основной черты моего характера, ты, дружище Никовеич, ошибаешься. Если бы я был таков, я бы не ходил с тобою в такие места.
Такие места — какой-нибудь трактирчик, чистая половина.
Складнев говорил:
— Я — человек увлекающийся. Теперь я учитель, а в будущем году, может быть, я в Аддис-Абебе на розовых слонов охотиться стану. Ты меня, Никовеич, еще не знаешь.
Сетьюловский улыбался, облизывал толстым и красным, из-за красных и толстых губ, языком сероватую на черных густых усах пивную пену и говорил упрямо:
— Нет, Колюханчик, ты рассудочно натаскиваешь на себя увлечения. Ты — дипломат, хитрюга, проныра, лобовик. Тебе прямая дорога в министры заграничных финансов.