— Не вижу никакой прелести в том, чтобы говорить глупости, — возразил Скрынин.
— По-вашему, я в этом вижу прелесть, — говорила Елена. — Ну да, я — глупая, глупая. Чего я хочу? От вас, от себя, от жизни, — чего хочу? Как же я могу это знать!
— Кто же другой за тебя это может знать? — иронически спросил Скрынин.
— Тот, кто спрашивает, — решительно отвечала Елена.
И глаза ее гневно засверкали, когда она говорила:
— Тот, кому я отдала зачем-то мою жизнь, какие-то права на меня. Даром отдала, чтобы он ничего не знал обо мне. А я что ж! Мечусь, как слепая бабочка. И что будет со мною, не знаю. Обколачиваюсь об тебя, как о каменный столб.
— Благодарю за лестное сравнение! — иронически кривя губы, сказал Скрынин. — Чрезвычайно образный способ выражения! Похожа на бабочку, нечего сказать!
Он окинул жену презрительным взором: едва одетая, растрепанная. Как вскочила с постели, кое-как набросила что-то на себя, кое-как подколола шпильками волосы, так и вышла сидеть сюда, где всякий вошедший в сад может увидеть ее. «Очень опустилась за последнее время, — думал Скрынин. — Совсем за собою не следит».
Скрынин прежде говорил об этом Елене. Теперь же он старался и не замечать всего этого беспорядка, чтобы не возникло лишних неприятностей. Доволен был уже и тем, что при гостях и в людях Елена подтягивалась.
Елена знала, что в эту минуту думает о ней муж. Презрительно и злобно смотрела на него. Он весь был в белой фланели, точь-в-точь одет, как на рисунке летнего выпуска английского журнала мужских мод.