На другой же день Пасходин пришел к Елене и принялся клянчить. Уставя в Елену тяжелый взгляд («Точно Грушницкий», — подумала Елена), Пасходин заговорил патетическим тоном:
— Елена Алексеевна, отдайте мне мой яд! Я не хотел отдавать вам мой яд. Вы воспользовались минутою моей слабости и вырвали у меня из рук мой яд. Это недостойно интеллигентной женщины. Если бы вы были мужчиною, я бы сказал вам, что вы поступили нечестно. Отдайте мне мой яд! Я не могу жить без моего яда.
Елена сначала слушала молча, потом засмеялась, посмотрела на Пасходина прищуренными глазами и сказала:
— Неужели вы будете глотать эту мерзость?
Пасходин пожал широкими, тупыми плечами, точно от холода поежился и молвил томным голосом, противно похожим в эту минуту на голос Скрынина:
— Отдайте мне мой яд!
— Что это вы все одни и те же слова повторяете! — сказала Елена. — И что вам яд? Ведь это же ужасно неэстетично — глотать какой-то порошок, точно соль или сахар. Я думала, что это делается как-нибудь красивее… Порошок прилипает к губам, к языку, — противно.
— Я не буду глотать мой яд, — отвечал Пасходин, — у него противный вкус. Я растворю его в каком-нибудь вине, в мадере или в токайском, — лечебное токайское, шесть рублей за бутылку, — и выпью чашу яда. Отдайте мне мой яд!
— Я не могу этого сделать, — сухо сказала Елена, — я выбросила ваш яд.
Пасходин побледнел.