Он говорил:
— Сами вы очень равнодушны.
Ему отвечали:
— Мы очень даже неравнодушны, а только что ходу нам нет.
Алексей был рад, когда, покончив с делами и с более необходимыми визитами, выехал в свое имение, Юрьев Лог, верстах в сорока от этого гиблого города, где тоже с детства не был.
Подъезжая к имению, вспоминал. Было привычное в странном, такое привычное, что надолго умертвило охоту спрашивать: «почему» — охоту, теперь опять зажигавшуюся. А странно было то, почему после смерти отца целых двадцать лет мать ни сама не хотела ехать ни в Косоур, ни в Юрьев Лог, ни Алексея туда не пускала.
Алексей вспоминал отца — живое воспоминание шестилетнего мальчика амальгамировалось с долгим любующимся наглядением на его портреты, несколько фотографий и один живописный. Это был очень красивый человек с обворожительными манерами, с обаятельною улыбкою и с такою необычайною силою ласковых глаз, что не послушаться его казалось невозможным.
Умер он неожиданно и случайно. Он был превосходный наездник, а в тот несчастливый день лошадь сбросила его и он разбил голову о придорожный камень.
«Один из таких камней», — с волнением думал Алексей, глядя на остроребрый выбеленный известью кубик с красною цифрою, что-то кому-то понятное знаменующий.
Сначала Алексей думал, что мама потому не хочет ехать в Юрьев Лог, что эти кубики у края дороги напомнят ей ужасное. Потом, по каким-то намекам и умолчаниям, он стал догадываться, что главная причина не в этом. Сначала он спрашивал у матери в чем дело, почему не едут в Юрьев Лог, но скоро понял, что спрашивать не надобно и бесполезно.