— Ей-Богу, я не виновата! — говорила Думка.
Николай злорадно хохотал и покрикивал:
— Потеха!
Крепкие белые зубы его отвратительно сверкали и казались зубами мертвеца, вставленными человеку хитрым и жадным дантистом. А Шубникову, чем больше он вникал в случившееся, тем более это не нравилось. Ему хотелось бы, чтобы все то, что он внушал Николаю, прошло гораздо глаже и тише. Чрезмерность скандала начинала не на шутку страшить его. Он пытался успокоить Елизавету и уговаривал ее:
— Елизавета Павловна, бросьте! Охота вам связываться с какою-то Думкою! Только себя расстраиваете.
Но мысль о том, что какая-то ничтожная Думка заставила ее, барышню, расстроиться, только еще более ярила Елизаветину расходившуюся злость. Тем более что Милочка глядела сурово, и говорила гневные слова, и вся дрожала, точно все ее тело было сплетено из туго натянутых струн, по которым кто-то незримый и неистовый бешено водил невидимым смычком. Милочка говорила:
— Как это низко! Как это гнусно! Как это мерзко! Все твое воспитание вот на эту подлость тебя только и могло толкнуть! Барышня благовоспитанная! Или в самом деле правда сказана о вас, что около каждого рабочего поселка заводится змеиное гнездо?
Елизавета, задыхаясь от злости, сказала:
— Выбирай свои выражения, Милочка. Тебе не мешало бы помнить, что это гнездо не наше, — не мы его построили, твой отец.
— Умора! — злорадно и дурашливо кричал Николай.