— Что долго гуляла, дочка? Аль дома делать нечего?
Вера, поднимаясь по ступенькам крылечка, спокойно отвечала:
— Грибы сбирала, мама. А домашних всех дел все одно в три года не переделаешь.
В доме по-праздничному чисто, и видна была во всем порядливая привычка к постоянной чистоте. На окнах — кисейные занавески и горшки герани и фуксий. На полах, вчера чисто вымытых Верою, гладко натянутые веревочные половики. Над окном висит в клетке канарейка, посвистывает, — люди заговорят, и она запоет. Мать спросила:
— Где же грибы твои, дочка? Куда ты их дела-то? Что-то и корзинки не видно.
— Продала, — отвечала Вера и засмеялась.
Пошла в спальню, села у окна, из которого виден огород, и занялась какою-то починкою. Не хотелось ей рассказывать, не могла и скрыть. Начать разговор о другом, чтобы заставить мать забыть о грибах, тоже не хотела, — не любила хитрить и потому чувствовала себя неловко. Мать пришла за нею в спальню. Стояла перед нею и спрашивала:
— Кому продала грибы? Дорого ли взяла-то? Да и на что продавала, — съели бы сами.
Вера неохотно сказала:
— Уж так вышло. Продала Горелову. Золотую монету дал, десять рублей.