Малицын говорил это с таким лихорадочным, слегка чувственным возбуждением, с каким говорят о гнусностях и прелестях разврата пожилые люди, не вкусившие до пресыщения его приторных сладостей.
Вера засмеялась. Видно было, к чему речи клонит Малицын. Рассказала ему подробно, с видом простодушной откровенности все, о чем уже давно болтали в слободке Иглуша с Улитайкою. Ведь им не запретишь, не упросишь. А и упросить бы, так еще хуже: шептали бы по секрету.
Малицын слушал с большим вниманием, но, однако, старался скрывать свое любопытство: курил, смотрел с видом задумчивости на желтовато-синий дымок от папиросы, покачивал ногою, бормотал:
— Так, так! Ну конечно! Да уж это они всегда так! Дело известное. Что ему стоит золотой выбросить!
Но, когда она кончила, на его лице довольно явственно изобразилось разочарование. Как будто все около глаз морщинки собрались в один знак вопроса, — только-то? Не утерпел, спросил:
— Ну, а дальше что же?
— Да ничего, — отвечала Вера.
— Деньги вы напрасно бросили, — кислым тоном выговорил Малицын, — их надо было отдать к нам в кассу.
Вера молча усмехнулась и повела плечом.
— Ну, а господин инженер Шубников? — продолжал спрашивать Малицын. — Удочки вам не закидывал? С намеками, с обиняками не обхаживал? Помните, мы его встретили на вашем огороде, когда я к вам первый раз пришел? Господин Горелов, по-видимому, загорелся страстью нежной, — а ведь все эти господа, эксплуататоры и паразиты, очень любят пользоваться посредниками.