Развернула принесенный с собою сверточек, надела белый передничек, смеется. Сама румяная-румяная, не то с мороза, не то с молоду да с веселу. И так была милая, чернобровая, черноглазая, стройная, тонкая, а в белом передничке вдвое милее стала. Спрашивает:
— Что готовить к обеду, Евгения Тарасовна?
Как ни отнекивались Сковородищины, Фимочка все сделала, что надо было. Комнаты убрала, пыль с мебели смахнула, полы подмела, на стол накрыла, суп сварила, — из круп, французский, — рыбу на второе, на третье компот, — обед подала и кофе заварила.
И Евгения Тарасовна, и Никодим Борисович были умилены и растроганы. Ходили за Фимочкою, пытались что-то делать и только мешали. Уж она им не раз говорила, смеючись:
— Да сидите вы, ради Бога, без вас все сделаю.
После обеда все втроем сидели и пили кофе, и уж так ободрились и развеселились, что даже рассмеялись, когда от промчавшегося по улице грузовика на подносе задребезжали чашки. Фимочка спросила:
— Все хорошо?
— Уж так вам благодарны, что и сказать нельзя, — отозвалась Евгения Тарасовна.
— Уж так хорошо, точно в рай попали, — поддержал и Никодим Борисович.
— Значит, вы мною довольны? — опять спросила Фимочка.