«Лаура, дерзко и безрассудно мне говорить Вам о моей любви, потому что никто в Испании и за ее пределами не может быть достойным Вас. Но если самая живая страсть и самое нежное обожание могут заслужить Ваше внимание, то я надеюсь, что Вы не пренебрежете моею к Вам страстью и моим обожанием, которые безмерны. Прежде чем писать Вам, я спрашивал дона Родрига и услышал от него, что Вы намерены идти в монастырь. Трудно мне было поверить, что таково действительно Ваше решение, и потому дерзаю спросить Вас. Если справедливо мое подозрение, что дома Вы угнетены, то позвольте мне избавить Вас от деспотической власти, тяготеющей над Вами. Не бойтесь, что отец Ваш будет гневаться. Он лишит Вас наследства, но это не должно страшить Вас. Поймите, что власть отца не беспредельна и лучше однажды нарушить долг повиновения, чем быть несчастною на всю жизнь. Ваш ответ Вы можете передать в те же руки, которые отдадут Вам это мое письмо».
Подписи не было, — Мерседес на словах сообщила, от кого письмо.
— Что же мне делать, милая Мерседес? — спрашивала Лаура, много раз прочитавши письмо. — Мне страшно и подумать о том, чтобы уйти из родительского дома самовольно.
— А в монастырь хочешь? — спросила Мерседес.
Лаура задрожала и воскликнула:
— И подумать страшно и противно! Все равно что живой в гроб лечь.
Мерседес принялась расхваливать достоинства Габриеля, его красоту, мужество, великодушие, щедрость, богатство, пышное убранство его дома. Лаура слушала ее внимательно, глаза Лаурины сверкали и смуглые щеки ярко рдели.
— Если пропустишь этот случай избавиться от неволи, — говорила Мерседес, — то уже не избегнешь монастыря.
— Как же мне быть? — спрашивала ее взволнованная Лаура.
Мерседес отвечала: