Слышались хриплые, страшные речи. Говорил кто-то близкий и равнодушный, - так странно спокойный, - что уже есть задавленные до смерти.
- Упокойничек-то стоит, так его и сжало, - слышался где-то близко жалобный шепот, - сам весь синий, страшный такой, а голова-то мотается.
- Слышишь, Надя? -? спросила шепотом Катя. - Вон, говорят, мертвый стоит, задавленный.
- Врут, должно быть, - шепнула Надя, - просто в обмороке.
- А может быть, и правда? - сказал Леша. И страх слышался в его хриплом голосе.
- Не может быть, - спорила Надя, - мертвый упал бы.
- Да некуда, - отвечал Леша. Надя замолчала. Опять икота начала мучить ее. Седая косматая старуха, махая над головой руками, словно плывя, вылезла из толпы прямо на Удоевых. Вопя неистово, она протолкалась мимо них, и было так тесно и тяжело, что казалось, что она проходит насквозь, как гвоздь.
Ее неистовый вопль, ее мучительное появление в бледно-мутной предрассветной мгле были, как призрак тяжелого сна. И с этого времени уже все в сознании задыхающихся детей было истомой и бредом.
XII
Наконец, после ночи томительной и страшной, стало быстро светать.