Я не успеваю, не соображаю, что ответить.
— Нет, нет, я пошутил. Вы ведь будете только технической работницей. Беспартийные делать мировую революцию не могут. И потом мы и спрашивать вас не намерены — хотите вы у нас работать или нет. Мы вас мобилизуем и кончено. Как член профсоюза, вы обязаны подчиниться. А теперь я позвоню Горбачеву.
Слуцкий берет телефонную трубку:
— Цека Горнорабочих? Дайте Горбачева… Горбачев? Слушай, мы решили взять Солоневич в наш комитет. Да, да, конечно, технической работницей. Что? Не согласен? Почему? Пусть зайдет лично? Ладно, сейчас ее пришлю.
У меня екает сердце. Идти к Горбачеву? Зависеть еще раз от Горбачева?
— Товарищ Слуцкий, я вам очень благодарна за то, что вы хотите предоставить мне работу. Но право же, я для нее не подхожу. Посудите сами. Я политически еще так мало подкована, я боюсь, что не справлюсь.
Но моя хитрость не удается. Слуцкий, как говорят в Советской России «заел».
— /Мы/ (он как то особенно подчеркивает это «мы») считаем вас подходящей. Идите к Горбачеву. Ведь вы же не хотите, чтобы вас исключили из профсоюза за неподчинение профсоюзной дисциплине.
Еще бы я этого хотела!
Иду к Горбачеву. Что значит лишнее унижение для советского человека? Он и без того унижен, пришиблен, раздавлен так, как ни один гражданин другой страны. Порой сам себе становишься до того противным, что не хочется жить. Оттого-то в советской России царит озлобленное настроение, нервы у всех обнажены, достаточно мелочи, одного слова, толчка, иногда просто взгляда, чтобы тут же на улице, в магазине, в учреждении разыгрался самый гнусный, самый неприличный скандал.