Он постучал еще раз. Она мягко сказала:
— Не надо, папа. Мне не хочется видеть тебя.
— Хорошо, — коротко и сухо ответил он. — Спасибо за прямоту.
...Утром Ольга была с ним очень приветлива. Он отвечал сердечно, но сдержанно, чтобы показать, что он не так легко относится к размолвкам. Потом он решил пойти погулять. Ольга попросила его бросить в почтовый ящик письмо.
Он любил городскую весну, весну на камнях и асфальте. Она была точно рисунок пером, сделанный с большой и пестрой масляной картины. Весна полей и садов казалась ему слишком буйной, даже грубоватой.
Он любил бледную прозелень акаций на багровой кирпичной стене, хруст дождя на железных крышах, когда капли разбиваются в пыль; ему нравился розовый по вечерам отсвет асфальта; он любил запах сырого кирпича, солнечный блик на железном столбе; любил даже белье, развешанное в палисадниках для просушки, — ветер полощет мокрые простыни, как тяжелые флаги.
Просторная чистая улица, сужаясь, убегала к вокзалу. Туго басил трамвай; он мчался, звеня и покачиваясь, рассыпая бледные искры. Мягко шелестя шинами, стлались автомобили. Ветер шурша заворачивал углы афиш.
Сквер был полон. Сирень поблескивала лакированными листьями. Чирикающие воробьи дрались и пировали на ветках. На отдаленных скамейках сидели пары. Ребятишки играли в песке. Чинные няньки возили в колясочках розовых младенцев. Старик в мохнатом пальто продавал воздушные шары. Минутный фотограф усаживал перед аппаратом пожилую дебелую женщину с букетом в руках; Сергей Александрович улыбнулся, представив себе снимок.
Почтовый ящик был наивно голубым. Слово «письма» не имело мягкого знака, который зато был в слове «вынимаются». Сергей Александрович, глядя на дерущихся в стороне мальчишек, протянул руку с конвертом к почтовому ящику. Взглянул на адрес. Ольга писала Смирнову. Несколько секунд Сергей Александрович раздумывал, глядя на ее крупный и четкий почерк. Потом — разжал пальцы. Конверт глухо ударился о железное дно.