Сергею Александровичу казалось, что Смирнов ушел только для того, чтобы не видеть чужой победы, которую пытался себе присвоить. Эта догадка и для самого Сергея Александровича была очень неприятной; он с готовностью отказался бы от нее, если бы мог объяснить неожиданный уход Смирнова какими-нибудь другими причинами.
«Человек есть прежде всего особь биологическая, — подумал он. — В борьбе за лучшее существование человек действует вне всяких моральных норм».
Ртуть поднялась к шестидесяти шести. Сергей Александрович опрокинул мензурку, Раствор не изменил своего рубинового тона. Карамельная краска из советских материалов была добыта.
— Вот и все, — сказал Сергей Александрович, рассматривая колбу на свет.
В окна лаборатории лилась такая же прозрачная рубиновая заря. Колбы, мензурки, трубки и змеевики — вся эта стеклянная армия выстроилась перед Сергеем Александровичем, окровавленная, но победившая.
Сергей Александрович поставил колбу на стол. Раствор колыхнулся тяжело, как жидкое золото, Сергей Александрович с грустью повторил:
— Вот и все.
Раньше ему казалось, что этот конечный, коронный момент будет особенно торжественным, волнующим. Но теперь, как и всегда после окончания крупной работы, он испытывал только чувство полной внутренней пустоты. Он с недоумением, даже со страхом, думал о завтрашнем дне. Краска уже добыта, нет нужны начинать новый опыт; поэтому и самый завтрашний день казался ему ненужным, лишним.
Сергей Александрович поморщился. Он знал, что это мучительное чувство пустоты, неустроенности, сожаления о бесполезно пропадающем времени будет сопровождать его до тех пор, пока он не начнет новой крупной работы. А тогда начнутся новые мучения: сомнения в своих силах, ошибки, неудачи — и так без конца.
«Вечные мы страдальцы», — вздохнул Сергей Александрович и прошелся из угла в угол.