Слова он отщелкивал сухо и быстро. Из дымного полусумрака жестко поблескивали его глаза. У него были страшные глаза: голые, без ресниц, окаймленные красным. Его короткие тупые пальцы бегали по худым коленям.
— Я не отказываюсь, я признаю, — лодырничество... Обшибся человек! Только нет такого закону, чтобы гнать с первого разу!
Густо загудел паровоз. Лязгнул мост, мелькнул в окне железным переплетом.
— А куда ездил? — спросил лысый.
— Везде был... Мы по плотничному делу. Не берут никуда без справки. Вот видишь... — Мужик фальшиво и резко засмеялся. — Видишь... пилу продал... — Он смеялся все громче. — Топор продал... А домой добираюсь... нынче вот домой... видишь... — И вдруг крикнул с надрывом и слезой: — Христовым именем!
И сам испугался своего выкрика, а может быть, наступившего молчания.
— Подайте что малость! — сказал он громко с издевкой. — Подайте на пропитание!
Он даже не протягивал руки, зная, что не дадут. И ему действительно не подали.
— Объясни, Тимофей Петрович, — сказал лысый. — Темнота...
Тимофей закашлялся: