— Григорий Зверьков, кажется, шорничает. Отдайте ему и попросите починить. Только поскорее.
Она протянула руку, но пальцев не сжала: ремни упали на пол и завились вокруг ее ног. Так она и стояла — безмолвная и пришибленная.
В приемной хлопнула дверь. Радуясь поводу, доктор вышел.
Навстречу ему поднялась с широкой липовой скамейки старуха Трофимовна. Она поклонилась по-старинному, в пояс, рваная ее кацавейка взгорбилась.
— Рука ноеть, — вздохнула она. — Нет никакого терпения. Ломить, сынок, до самого плеча.
Веки у нее были воспаленные; то-и-дело она смаргивала слезу. Фиолетовым глянцем отливала ее рука, грузная и толстая, как сырое полено. Пониже локтя белела язва с багровыми рубчатыми краями.
— Опять у Кирилла была? — зловеще спросил доктор.
— Ась? — пискнула старуха, притворяясь глухой,
— Без руки останешься, будет тебе «ась». Была у Кирилла? Ну, сознавайся!
Уже давно воевал доктор с этой старухой: она с тупым упрямством ходила и в амбулаторию и к знахарю, полагая, очевидно, что один лекарь хорошо, а два — еще лучше.