Голос Груни оборвался, она опять заплакала и сквозь слезы проговорила:
— Только вы меня и жалеете…
Она схватила руку Володи и стала целовать ее. Он не отнимал руки, он глядел на нее совсем растерянно, широко раскрыв глаза и нервно раздувая свои тонкие ноздри. Его нежные щечки побледнели, и временами он слабо вздрагивал.
— Высекли! — не то с изумлением, не то с ужасом повторял он. — Больно?
Груня перестала плакать, глаза ее сверкнули, она закусила свои хорошенькие губы.
— Больно! — протянула она. — Да что в том, я всякую боль могу вынести, и если бы поделом, а то ведь задаром!.. Разве я врала когда-нибудь? Разбила бы и сказала бы как в тот раз. а то за что же?.. Ах, Володенька, голубчик вы мой, горит вот у меня сердце… не могу я, не могу!.. Все выносила, все, а теперь не могу… Так уже и знаю, наверно знаю, что кончено теперь…
И, говоря это каким-то не своим голосом, она вдруг так изменилась, сделалась такой страшной, что Володя даже с испугом от нее отшатнулся.
— Что ты говоришь? Что кончено?
— Кончено… не прощу я этого… не могу… покончу… покончу…
Она вскочила на ноги, потом опять упала, стала бить себя в грудь, рвать на себе волосы.