Олимпиада Петровна всплеснула руками.
— Матушки-светы, да никак ты и взаправду?
— А то как же?
— В Пе… в Петербург?
— Ну да!
— Кондрат Кузьмич, опомнись, голубчик! Как же это ты… В Петербург? Подумай только!.. Да надолго ли?
— А и сам не знаю…
— И один, один едешь?
— Что ж меня, волки съедят, что ли?!
Олимпиада Петровна совсем растерялась. Она стала выкладывать мужнино белье и платье, ее бледные руки дрожали, а из выцветших глаз капали слезы, и она их тихонько утирала, чтобы никто, а пуще всего «он», не заметил.