— Барышня вот никак дома, только они, видно, заняты.
— И прекрасно, пусть барышня занимается… а я посижу, подожду, может, кто и подъедет…
И усаживалась Анна Алексеевна самым скромным образом где-нибудь в уголку, складывала на груди руки и застывала, в виде какого-то мифического существа, на полчаса, на час, а то хоть и на два.
Если в доме были дети — они непременно заглядывали в комнату, шушукались, изображая на своих лицах смесь любопытства, отвращения и страха — и исчезали. Анна Алексеевна их к себе не подзывала и не старалась вступать с ними в разговор. Она очень хорошо знала, что неблагодарные дети, с которыми она так искусно ладила и управлялась в первые дни их существования, вырастая, начинают ее бояться.
«Ну и Бог с ними, — думала она, — уж коли Господь такой рожей наказал, так тут ничего не поделаешь!.. А что же деточек смущать, если они за бабу-ягу меня принимают… Вырастут — поумнеют… Христос с ними!..»
Анна Алексеевна старалась даже не глядеть на них, будто боялась, что сглазит.
Наконец появлялась барышня.
— Ах, Анна Алексеевна, это вы здесь? А мамаши дома нет… Здравствуйте…
Барышня подавляла в себе некоторую невольную брезгливость к безобразной старухе и протягивала ей руку.
Анна Алексеевна медленно поднималась из своего уголка.