Лицо его потемнело, брови сдвинулись.
— Я знаю все, — продолжала она, — и не одна я, и не одна Мари, а весь свет скоро узнает, весь свет будет говорить об этом!..
«Наташа… бедная Наташа!..» — мелькнуло у него в голове, и он почувствовал, что готов задушить своими руками всякого, кто осмелится ее оскорбить, но ведь вот ее уже оскорбляют!.. Ее оскорбляют, а он должен молчать!.. Да должен ли? Ведь его молчание будет истолковано как признание… в чем? В чем признание? Не в их общем несчастии, не в чувстве, которое выросло и созрело помимо их воли, долго не замечаемое, не подозреваемое ими и теперь навсегда отравившее их жизнь, а в чем-то другом, в чем ни он, ни Наташа, при теперешних обстоятельствах, не могут быть виновны… Все исказится, все примет грязную форму… Нет, он не может, не должен молчать, не должен — ради Наташи!..
Его раздражение вдруг стихло. Он взглянул на графиню почти умоляющим взглядом.
Она незла, быть может, она поймет…
— Если будут, что говорить — будут клеветать! — сказал он.
— Будто бы! — протянула графиня, и от тона этих слов, насмешливого и презрительного, кровь снова бросилась ему в голову.
Не будучи в силах владеть собою — он встал и пошел к двери.
Но графиня его удержала. Она заметила, что сделала ошибку, что только раздражила его и ничего не добилась.
Она заговорила совсем иным тоном: