— Нет, я не потерплю этого. Я не позволю, чтоб этот холоп кричал на меня! — сверкнув глазами, сказала она Мавре Шепелевой.
Ее сердце быстро стучало.
На добром и, но обыкновению, спокойном лице ее выражалось горделивое чувство и негодование. Вся обида, все смущение, вызванные этим неприятным, ожидаемым свиданием, как не бывали. Она вышла в свою приемную к Бирону, высоко держа голову. Холодная и величественная, она точно была в эти минуты орлиною дочерью.
Бирон, бесцеремонно сидевший в кресле, ожидая ее появления, быстро встал к ней навстречу и протянул ей руку.
Было мгновение, когда ей захотелось не дать ему своей руки. Она взглянула на него и, если б увидела в нем какие-нибудь признаки раздражения, если б увидела что-нибудь дерзкое, или даже непочтительное в его обращении к ней, она бы и не дала ему руки.
Но он стоял перед нею в довольно почтительной позе, любезно и ласково улыбался. Он протянул ей руку первый, без всякой мысли о том, что это не совсем прилично, по простой, издавна приобретенной привычке думать, что его рукопожатие должно приносить честь даже принцессе.
И она не начала первая ссоры. Она любезно ему улыбнулась, поместилась на маленький диванчик и грациозно указала ему кресло возле себя.
— Извините, ваше высочество, — начал Бирон, — я слишком рано к вам сегодня. Но, ведь, день столько же часов имеет теперь, как и всегда, а дел у меня с каждым днем прибывает. Через час я должен быть в чрезвычайном собрании кабинет-министров. Затем до позднего вечера каждая минута у меня разобрана… только поэтому и решился к вам заехать так рано.
Она с изумлением его слушала и глядела на него. Совсем не такого приступа к разговору ожидала она.
— Какое дело привело вас ко мне, герцог — спросила, наконец, цесаревна, слабо и неопределенно улыбнувшись.