Она взяла, развернула бумаги и увидела, что это копии с показаний капрала Хлопова, Толстого и других, схваченных по обвинению в желании возвести на престол цесаревну. У нее невольно дрогнули руки, когда она проглядывала эти бумаги.
Она знала, что эти признания даны под страхом смерти, даны во время истязаний в тайной канцелярии.
— Я не знаю этих людей, я никогда их не видала! — окончив чтение, сказала цесаревна и слезы слышались в ее голосе.
— Уверен, что вы их не знаете, — медленно произнес Бирон. — Чего же вы так волнуетесь?
— А вы бы хотели, чтоб я не волновалась, узнавая о мучениях людей, которые, не зная меня, мне преданы и из-за меня подвергаются этим мучениям? Послушайте, герцог, если вы уверены во мне, как говорите это, то должны понимать, что эти люди не могут быть никому опасны. Что же видно изо всех их признаний, и наверное здесь еще сказано даже больше, чем было на самом деле, что же видно? Одни только слова. Эти люди не опасны, пожалейте их…
Она взглянула на него умоляющими глазами, она говорила волнуясь, тяжело дыша, и совершенно забывая, что это волнение может показаться подозрительным Бирону, что, глядя на нее, он может заподозрить ее участие в заговоре.
Он внимательно смотрел на нее и вдруг улыбнулся.
— Я и так пожалел их ради вас.
— Вы не казните их, нет? Что вы с ними сделаете? Скажите ради Бога! — даже поднялась она со своего места.
— Я не казню их, — опять медленно и продолжая улыбаться, сказал регент, — я только удалю их отсюда.