Она на мгновение смутилась. Но вот по ее лицу мелькнуло какое-то странное и почти злое выражение.
— Какой прием? О чем вы говорите? Я не понимаю… Разве я сделала какую-нибудь неловкость? Вы меня пугаете…
— Не говорите со мной таким тоном, вы очень хорошо знаете, что я хочу сказать.
— Не знаю…
— Нет, хорошо знаете.
Его голос поднялся, в нем прозвучала строгая нота, и он глядел на Груню твердо и пристально.
— Да что же я, наконец, такое сделала? Я была очень благодарна Марье Сергеевне и, насколько умею, старалась показать это.
— Это очень, очень дурно с вашей стороны, — сказал он. — Зачем вы приняли этот тон, неестественный и странный? Зачем вы были не собою? Зачем вам понадобилась эта роль?
Она ничего не ответила, глаза ее опустились.
— Груня, — говорил он, — я вовсе не хочу проповедовать вам христианские добродетели, но мне очень тяжело видеть вас не такою, какой вы мне показались, какой я вас считал…