— Послушай, Григорий, — прошептал он, стиснув зубы, — чтобы никакой Груньки больше не было, если ты хоть сколько-нибудь дорожишь нашими отношениями… Слышишь?
Гриша даже попятился и смотрел с изумлением. Но вот он засмеялся.
— Влюблен, совсем, совсем! Ну, прости, голубчик, никогда не буду так говорить… Она красавица, чудно поет… все такое… понимаю… Так вот и ты, наконец, растаял, скромник, монах!.. Ну, что ж, это хорошо!.. Надеюсь, ты мне сегодня же ее и покажешь, твою Травиату?
— Григорий!
Владимир готов был задушить двоюродного брата, он ненавидел его в эту минуту всеми силами души. Гриша притих.
— Tiens, mais alors c'est sérieux![29] — прошептал он.
Он употребил все свои кошачьи уловки, чтобы утишить гнев Владимира — и, наконец, почти этого достиг. Тот успокоился.
— Да ведь пойми же, — говорил Гриша, — я ее совсем не знаю; ведь у меня в памяти только то, давнишнее… Все же ты меня представь ей и увидишь — я буду почтителен. Ну, прости же, я сдурил. Конечно, она должно быть, замечательная женщина, а уж особенно если ты — ты! — так увлекся…
Владимир молча ходил по комнате, Гриша разбирал в чемодане.
«И ведь ничего с этим нельзя сделать, и все они так глядят и иначе глядеть не могут! — мучительно думалось Владимиру. — А может быть, они и правы… правы!..»