У мальчика было огромное отцовское честолюбие. Он желал играть крупную роль во что бы ни стало и, несмотря на свои двадцать два года, серьезно и уверенно сказал отцу:
— Я сердце свое держу — вот как! Оно у меня не пикнет, я знаю, что если дать ему волю, оно может наделать глупостей, которых потом и не исправишь, а я глупостей с первых же шагов своей жизни делать не намерен…
Впрочем, он напрасно и говорил о своем сердце — оно до сих пор себя еще ничем не проявило.
— Главное, — заключил он, — ты, папа, можешь быть в одном спокоен — до тридцати лет я не женюсь, хоть режь меня — не женюсь… это первое, что я себе положил; довольно я нагляделся и знаю, какой ад — ранние браки!
Михаил Иванович даже подумал, что его мальчик чересчур благоразумен. «Но ничего! — решил он. — Так все же лучше…»
Юный дипломат остался верен себе до конца. Когда отец объявил ему цифру ежегодного содержания, какое он был намерен высылать ему за границу, Жан воскликнул:
— О, это слишком много! Мне и двух третей за глаза довольно.
Михаил Иванович улыбнулся.
— Конечно, немало! Но я так решил и для меня не составит затруднения высылать тебе эти деньги.
— Alors, tu veux que je commence à faire mes petites économies? Bon, j'accepte![36] Я все рассчитал и разузнал, я вовсе не хочу скупиться и считать копейки, я даже изумлю своей роскошью этих немцев, там это недорого стоит… и увидишь, папа, буду присылать тебе изрядный остаток для наивыгоднейшего помещения…