Если бы князь сказал это про кого-нибудь другого, то совсем уронил бы такого человека во мнении, кузины. Но за Алексея Ивановича (он уже был для нее теперь не monsier Барбасов, а «наш Алексей Иванович») она заступилась, и заступилась горячо.
— Vous-vous trompez, mon ami, vous-vous trompez pozitivement![79] — воскликнула она. — Тебе сказал кто-нибудь, и, конечно, из зависти!.. Я за моего секретаря ручаюсь, это самый благонамеренный человек, je vous assure — il est tout-à-fait dans nos idées…[80] Я давно собираюсь, а уж теперь непременно тебе его представлю — и тогда сам увидишь…
Князь усмехнулся кончиками своих тонких губ и сказал, что рад познакомиться с таким редким явлением, как протеже Марьи Александровны, — редким явлением, так как до сих пор она никому не протежировала.
Барбасов был представлен князю и имел честь беседовать с ним около часу. Князь любезничал, выкрикивал, видимо, заинтересовался Барбасовым. Когда тот стал прощаться, князь без конца жал ему руку, отвешивал низкие поклоны и довел его своей любезностью до того, что Алексей Иванович, несмотря на свое самообладание, совсем растерялся и выскочил из гостиной весь красный, с таким выражением в лице, как будто его высекли.
— Что же ты скажешь, князь, о моем секретаре? — спросила Марья Александровна.
— Прекрасный, прекрасный молодой человек, — крикнул князь, изо всех сил потирая свои руки, — tout-à-fait dans mes idées…
— Если не надувает, вдруг прибавил он шепотом.
Марья Александровна опять рассердилась.
— Однако ты становишься чересчур подозрительным, это уж даже просто болезнь! — заметила она.
— Что делать, что делать! — отозвался князь, кривя рот в усмешку и переменяя разговор…