Он еще в январе месяце сильно затосковал и отпросился у Владимира съездить в Горбатовское, на могилку барина. Конечно, Владимир не стал прекословить и отправил старика в сопровождении надежного человека, тоже из горбатовских. Степан должен был вернуться через месяц, но в Горбатовском он разболелся и приехал только теперь с первыми весенними днями.
Владимир даже испугался, взглянув на старика, — так он изменился за эти три месяца. Он совсем съежился, сгорбился. Голова трясется, глаза мутные. Владимир расцеловал его и стал участливо спрашивать:
— Голубчик, что с тобою, садись, милый, ты, верно, очень устал с дороги?
Степан сел в кресло, вытер себе лицо платком и с любовной старческой улыбкой глядел на Владимира.
— Да чего ты встревожился, золотой мой? — заговорил он. — Ничего со мной, жив, видишь, дотащился поглядеть на тебя. В Горбатовском, это точно, скрутило меня сильно, думал, что уж и не встану… А вот, как солнышко повернуло на весну, ну и мне легче сделалось… Стар я очень только, Володичка, вот что, да и сердце сосет…
— Как сосет?
— А так, сосет по покойничке нашем… на его могилке еще ничего — все будто с ним, чувствую вот его около себя… а нет его поблизости, и тошно становится, все к нему тянет… Пора, давно пора… Да и нехорошо стало на свете…
— Что так? Что же особенно нехорошего?
— А то, сударь Володичка, Горбатовское-то наше… не глядели бы глаза мои!.. Дом как есть в разрушении, парк запущен… Ну, так вот сказать надо, камня на камне не осталось, все пошло прахом… А народ стал!
Он махнул рукою.