— Разве такими вещами можно шутить, граф?
— Я не шучу нисколько.
И говоря это, он был так бледен, глаза его так странно блестели, рука его так дрожала, что Сергею стало и страшно, и очень жалко его.
— Неужели вы так несчастны… вы, которому все завидуют?
— Завидуют… — как-то страдальчески улыбнулся Мамонов. — Есть чему завидовать! Завидуют и ненавидят! А спросите — за что? Кому я зло сделал? Напротив, я помогал очень многим… Я знаю, что говорят про меня… меня обвиняют в гордости, в заносчивости, в презрении к людям… Мне кажется, я никогда не был гордым, но я в последние годы научился понимать людей, я узнал им настоящую цену, и если я обращаюсь с кем презрительно, так потому, что знаю, что эти люди ничего другого не заслуживают. Да, я многих презираю, но презираю и себя не меньше других…
Он опять вздрогнул и закашлялся.
— Кто знает, как я живу?! — продолжал он прерывающимся голосом, отдаваясь порыву волнения. — Мне не с кем душу иногда отвести, и вот я рад, что встретил хорошего человека… я чувствую, что теперь многое могу наговорить вам. У меня много накипело — надо высказаться. Но вам я могу говорить все — я знаю, что ничего дурного из этого не выйдет… Я вам верю — вы не такой, как они все… У вас есть сердце, вы молоды и не развращены. Я был бы счастлив, если бы мы с вами стали настоящими друзьями.
Сергей искренне протянул ему руку.
— Вы во всяком случае можете рассчитывать, граф, что ваша откровенность высоко ценится мною и что я был бы очень рад, если бы мог чем-нибудь вас успокоить.
Скоро, сами не замечая как это сделалось, удаляясь все больше и больше в глубину парка, они говорили как старые друзья, откровенно и искренне.