— Поздно, батюшка, десять часов уже скоро.
Сергей лениво потянулся, потом вдруг схватил себя за голову. Он вспомнил все, сердце его безумно застучало, глаза загорелись счастьем. Он обнял карлика и стал целовать его крохотное сморщенное личико.
Моська был ему теперь самым близким, самым родным человеком, и хотелось ему крикнуть этому старому другу:
«Степаныч я счастлив, я счастлив, как никогда не был!..»
Но он удержался и только целовал карлика. У Моськи даже радостные слезы на глазах показались от этой ласки.
— Батюшка, Сереженька!..
Он стал ловить его руки, покрывая их поцелуями. Но вдруг ему стало тяжело, грустно и страшно.
— Сереженька, золотой, вставай, — сказал он, соскальзывая с высокой кровати и подавая Сергею чулки и башмаки, — ведь недаром же я тебя бужу-то! Не стал бы тревожить твою милость, видя, что спишь так сладко, а вот побоялся, что серчать будешь, коли не разбужу. Дело-то, видишь ты, сегодня совсем неладно!..
— Что неладно? Что такое?
— Да ведь чуяло мое сердце, что не на радость мы сюда едем… Недаром, как въехали в этот проклятый Париж, так меня тоска охватила… И давно уж я вижу, что дело совсем дрянь — вот и стряслась беда…