Она принялась стучать еще громче.
Слава Богу, вот слышны чьи-то шаги в домике, кто-то подошел к двери.
— Отворите! — глухим голосом крикнула Люба.
Дверь отворилась, перед ней — Малыгин. Слабый свет бледнеющего заката озаряет лицо Любы. Малыгин глядит на лицо это в страхе: так оно бледно, такое на нем мучительное и испуганное выражение.
— Государыня Любушка, ты ли это? Не ждал я тебя в такую пору, что случилось?
— Ах! Много случилось, Николай Степанович! — ответила Люба таким страшным голосом, что у него душа ушла в пятки. — Впусти, все расскажу, что случилось.
Он впустил, запер дверь. Она упала на первую попавшуюся лавку и несколько минут не могла прийти в себя. Говорить хотела, но сердце стучало громко, язык не слушался. Наконец, кое-как успокоившись, она передала Малыгину о том, что подслушала при прощании Милославского с царевной, и о том, что и как говорила ей Софья.
Малыгин сидел перед Любой, глядел на нее во все глаза и долго никак не мог взять в толк, что это такое она говорит и что такого страшного в словах ее.
— Чего же ты убиваешься, отчего на тебе лица нет? — наконец выговорил он, когда она кончила. — Ведь царевич-то жив, так что ж?
Теперь и Люба в свою очередь его не понимала.