— Ох, знаю, знаю, моя красавица, и, видит Бог, как узнал, так ажно меня до слез прошибло…
— Что ж так? — сказала Люба, останавливая свои слезы. — Чего тебе обо мне плакать — я тебе не своя, а чужая.
— То-то и есть, что не чужая, давно уж я по тебе сохну, Любушка!
— Любишь меня, что ли? — уже твердым и несколько лукавым голосом спросила Люба.
— Больше жизни люблю, за тебя готов в огонь и в воду. То есть пущай все тело мое рвут на части, лишь бы тебя не трогали.
— Пустое — не верю!
Но времени терять было нечего: того и жди их застанут, и быть новой беде. Нужно ковать железо, пока горячо… За смелостью у Любы дело не стало.
— А коли впрямь любишь, так докажи, — сказала она, — выручи из беды, помоги убежать, тогда я тебя в жизнь не забуду.
— Убежать? Бог с тобой — а я-то как же?
Но у Любы на все были придуманы ответы, и справиться с глупым Федюшей ей было нетрудно. Она наговорила ему турусы на колесах, наврала невесть чего: уверила, что у нее есть богатые, знатные родные, что если он поможет ей убежать от Перхуловых, то и весна еще не успеет стать, как они свидятся и с тем, чтоб уж больше не разлучаться. Он тоже хоть и связан с Перхуловыми, да может развязаться — человек не безвольный, а живет по уговору.