Царевна Софья прошла несколько комнат и остановилась в укромном покойчике, где никого не было.
— Может, меня и не нужно? — проговорила Хитрая, — так я уйду, государыня.
— Нет, Анна Петровна, нет, останься, очень хорошо, что ты вышла с нами; запри только дверь.
Хитрая исполнила это приказание, а потом села на лавочку, стояшую у окошка, и начала, крестясь, перебирать четки, с которыми никогда не расставалась.
Софья заговорила. Она жаловалась сестре и брату на то, что Петр с мачехой теперь уже решительно задумали извести их и что нужно принять немедленно же какие-нибудь меры. Она передала о своем разговоре с Шакловитым, о его встрече с Петровыми потешными.
Она говорила страстно и красноречиво, стараясь всячески растрогать или испугать брата Ивана, чтобы он вышел из своей апатии. Но он продолжал глядеть безучастно и только по временам вздыхал.
Одна царевна Марфа поддакивала Софье и во всем с ней соглашалась.
— Анна Петровна, — наконец обратилась правительница к Хитрой, — ты-то что же все молчишь? Ведь, чай, недавно видела мачеху, чай, кой-что там слышала, так поведай.
— Затем и пришла, — отвечала Хитрая, — только и дожидалась, чтобы ты меня спросила. Да, была я у великой государыни царицы Натальи Кирилловны, — продолжала она, закатывая глаза, — многого навидалась там, многого наслушалась. Больно гневен стал государь Петр Алексеевич. При мне кричал, что коли воевода князь Голицын опять со стыдом вернется из похода, то он его заставит ответ держать и не сдобровать князю.
Софья вздрогнула и побледнела.