И сердце его не обмануло. Когда он осторожно, бесшумно вынул все еще влажный от дождя кусок доски и заглянул в отверстие — первое, что он увидел, были глаза Насти. Она глядела прямо на него, но делала вид, что его не замечает.
— Настя, — шепнул он, — я здесь.
Она и теперь еще хотела притвориться, будто не слышит его, но не смогла этого. Густая краска сразу залила хорошенькое, полное весенней свежести и тепла девичье личико. Рука Александра поймала ее руку. Но так они не могли говорить, то есть должны были говорить слишком громко, а потому руки их разомкнулись, и оба они припали лицами к отверстию в заборе.
— Я уйду, — строгим шепотом говорила Настя, — да и тебе, видно, недосуг… Ждала я, ждала…
— Прости… ведь сыро было… ну, мог ли я помыслить, что ты в этакую рань придешь… — страстно отвечал он, ужасаясь, что потерял столько дорогого, блаженного времени, и вместе с этим радуясь, что она ждала, ждала его!
Однако так говорить — глазами и носом к сырой и шершавой, пахнувшей грибами и плесенью доске — было куда неловко и обидно. Вдруг никогда до этой минуты не приходившая мысль пришла в голову.
— Батюшки! Ну, что ж это я за дурень! — воскликнул Александр, да так громко и с такой злобой на себя, что Настя перепугалась.
— Что такое? Что сталось? — тревожно спрашивала она.
— Да как же не дурень! — все с большим и большим негодованием на себя продолжал он. — Разве так можно нам быть… когда этот проклятый забор между нами?
Настя не понимала.