– Да, золотой мой, я теперь совсем как бы другая стала; ведь я была очень, очень несчастна – от этого и злоба во мне явилась, и в мыслях затмение. Вот теперь гляжу я на тебя – и ты мне совсем иным кажешься. Ведь я тебя, Николушка, прости ты меня, в слепоте своей да в гордыне как низко почитала! Называла я тебя лицемером – и так ведь про тебя и полагала.
Отец Николай задумался. Он как бы глядел в глубь души своей и наконец произнес:
– Нет, Настя, я грешный человек, но лицемерия во мне никогда не было.
– Да знаю я, знаю! – перебила она его порывисто и страстно, поднося его руку к губам и целуя ее. – Знаю я… теперь-то я все вижу, всю твою святость истинную, всю чистоту души твоей, твое терпение… Все мне теперь Господь открыл. Потому я и ждала тебя, молясь и плача, боялась одного – как бы Бог не наказал меня за мое окаянство перед тобою, как бы мне не умереть, тебя не увидя, не упав перед тобою, не вымолив себе прощения…
Вдруг она остановилась, и глаза ее погасли, лицо побледнело.
– А теперь-то как же? – растерянно спросила она.
– Что такое, Настя?
Но она не слышала слов его, она будто сама себе громко ответила:
– Я уеду.
– Теперь-то?! – с изумлением воскликнул он. – Зачем же тебе уезжать?